За окнами неспеша падал снег. На голой рябине еще висели красные ягоды, и прожорливые

воробьи столовались здесь целыми днями. Хорошо наблюдать из теплой квартиры за зимней размеренной уличной жизнью.  Мысли непроизвольно улетают далеко-далеко. И вдруг взгляд цепко хватается за одиноко идущую по дороге женскую фигуру. За доли секунды простреливает мысль: «Бабушка».

Сердце сжимается болью, я знаю, что это не она. Она умерла и по дороге идти никак не может. Но душа хочет, чтобы видение продолжалось. Разительное сходство помогает поддерживать обман зрения, и я понимаю, что до слез соскучилась по ней.

Так неспеша бабушка ходила лишь в последний год своей жизни. А обычно ее поступь была на удивление легкой и очень быстрой. Бывало, так и говорила: «Пойду сбегаю до Настёнки. Пособлю с сеном». И пускалась на другой конец деревни помочь своей сестре. Возвращалась, брала дойник и вместе со своей подругой Ниной шла «за обечку» доить корову.

Как сейчас вижу их, возвращающихся с тяжелыми ведрами. От нещадного солнца их головы спасали завязанные на перевязку белые платки с уже давно выцветшим рисунком. Нарядная юбка и простая ситцевая кофта на бабушке уже стираны-перестираны, но их еще носить и носить, потому как они еще «крепки». Всех вещей у бабушки наперечет. Самое ценное — зимнее «плисовое» полупальтишко, которое висело для сохранности в земляной мазанке. В избе в маленьком сундучке бережно завернут пуховый платок. Здесь же темная юбка на выход да голубенькое летнее платье, которое надевалось на Петров день, престольный деревенский праздник. На самом дне  аккуратно сложен узелок, «со всем смертным». Эта деревянная «коробочка» заменяла в деревенской избе все современные шифоньеры и стенки. Стояла у самого порога, никому не мешая. На видном месте красовалось большое зеркало, а в переднем углу — икона в стареньком окладе. Каждый год перед Пасхой бабушка снимала ее со стены.

«В точности, как мороженое»

К празднику всегда скоблили и мыли избу. Деревенские стирали под окнами прямо в талой воде: в полях сходил снег, и полноводные грязноватые говорливые ручьи стекали в придорожную канаву.

Бабам и ребятишкам в это время было раздолье: одни стирали в снежной воде грязные фуфайки, половики, меховые носки, другие шагали по хлюпким дощечкам, что были разбросаны по водяному снегу для перехода, и с удовольствием мерили глубину запруд. После подобных купаний бабушка заталкивала меня с подружками на горячую печь, где мы и играли до самых сумерек.

Так продолжалось на протяжении всего весеннего половодья. Мы по очереди ходили друг к другу, сушили промокшие носки и грели ледяные ноги на горячих кирпичах, ели молочную пшенную кашу.

Каша эта была в каждой избе, как и похлебка, забеленная густой сметаной. А потом ребятишкам наливали в граненые стаканы некрепкий сладкий горячий чай. Мы мочили в нем белые сухари. Вкуснотища необыкновенная! Для бабушки это и вовсе было лакомство. Потому что за все прожитые годы, которые выпали на предвоенный, военный и послевоенный периоды, белый хлеб, а тем более сахар, являлись мечтой несбыточной. Многими годами позже, с появлением достатка, бабушка оставалась в еде абсолютно неприхотливой. Иногда она мелко-мелко колола кусочки сахара, брала по одному и запивала топленым молоком. Смакуя, говорила: «В точности, как мороженое». Потом неизменно вставала к образу, крестилась и шептала Богу слова благодарности за хлеб, что насытил. Вот так же она осеняла себя крестом, когда в годы войны находили в весенней, еще не до конца оттаявшей земле прошлогоднюю мерзлую картошку.

В войну голодали. На зиму еще хватало прошлогодних запасов, а вот к весне ближе весь провиант заканчивался. Как только сходил снег, шли на картофельное поле. Вспоминая это, бабушка никогда не жаловалась. Она вновь крестилась и, глядя на Богородицу, говорила: «Мы еще  с дочкой ничего, с голоду не пухли. А вот соседка с пятерыми-то ребятишками и лебеду ела, и траву, голодали вовсе».

Остались вечно  молодыми

В первые же дни войны проводила бабушка своего мужа Енушку (Евгения) на фронт, а вскоре получила страшную весть: «Ваш муж Евгений Федорович Меркулов после боев под Сталинградом числится без вести пропавшим». Остались у нее от мужа одни воспоминания, дочка да казенный желтый листок с разрывающим сердце известием. И опять она не жаловалась. Хранила пожелтевший листок-документ. А когда после войны по деревне ходил приезжий фотограф и предлагал увеличить фотографии, она бережно передала ему одну-единственную карточку. С тех пор висела увеличенная фотография ее Енушки на стене, и вроде как рядом был он все долгие годы, и я знала, что это мой дед Меркулов Евгений Федорович. Погиб, защищая Родину. Потом такие же фотографии я видела чуть ли не в каждой избе. Смотрели с них Иваны, Николаи, Петры. Дети их взрослели, жены — старились, а они оставались вечно молодыми.

Уже в далекое мирное время, когда я работала в редакции газеты и к 9 мая готовила материал, водила меня бабушка по этим избам, и избы эти были все больше вдовьи. И текли по морщинистым лицам слезы, а глаза светились каким-то необыкновенным светом, потому что вспоминали тогда пожилые женщины своих любимых. Мужья не вернулись, а матери, жены жили. Жили и за себя, и за них: детей растили, в колхозе «валтузили», о себе никогда не думали. Потом прикрепили пионеры на солдатские избы красные фанерные звездочки, и были эти звездочки почти на каждом доме.

Шли годы, и звездочки многие облезли, а затем просто упали, да и бабушки наши почти все умерли. И не найдете ни в одной деревне памятника Вдове, которая и в нужде, и в голоде жила и работала, чтобы дети потом жили и страна жила. Да и деревень сейчас уже многих нет…

Почём селёдка?

Деревне Новой повезло больше. От Княгинина она совсем рядом, да и стоит на трассе. Опять же — вода, газ. Живи, не заботься ни о дровах, ни о летнем поливе. А когда-то воду доставали из глубоких колодцев. Бывало, пока бадью с водой выкачаешь — сто потов сойдет. Потом эту воду в ведра и на коромысло. Зимой у колодца все обледенеет, бабушка в подшитых чесанках идет крадучись. Несет воду в избу. Открывает дверь, и в тепло врываются белые клубы морозного воздуха. Три, четыре, пять подобных походов за водой занимают часы времени. С возрастом воду «чалить» становится тяжелее, а помоложе были — и за дело не считали. 

В войну «ломались» за палочки, а когда начали платить деньги — получали копейки. Как-то приехала бабушка в Горький к дочери, на рынок решила сходить. В варежке — заветные два рубля с мелочью. Увидела — мужик селедку продает. И так ей этой селедки захотелось, что даже денег не жалко стало. Подошла и просит достать ей из ведра рыбину потолще и пожирнее. Продавец оглядел покупательницу с головы до ног и, нахмурившись, спросил:

— А деньги  есть?

— Есть, есть. Вешай давай, — успокоила бабушка.

Тот взвесил и назвал цену.

— Ой, деньжат у меня немного не хватает. Ты уж, милый человек, взвесь чуть поменьше.

Тот недовольно нашел рыбину меньших размеров и опять назвал цену. Бабушка растерялась, денег у нее все равно не хватало. Она заискивающе посмотрела на продавца и жалобно попросила:

— Найди-ка мне самую маленькую.

Продавец, сжав зубы, выудил просимую рыбину. На нее денег тоже не хватало. 

— Да пошла ты, тетка, отсюда подальше, — не выдержал мужик.

Часто потом вспоминали тот случай. Бабушка на разные голоса рассказывала эту историю и заливисто смеялась. Много разных рассказов приходилось слышать от нее в детстве. Как сойдутся со своей закадычной подругой Нинокой (Комаровой Ниной Ивановной), да как начнут вспоминать свою военную и послевоенную жизнь, насмеются до слез. Хотя обе понимали, что жизнь их была не сахар, а одна сплошная черная полоса. Это уже после войны  вздохнули немного полегче.

Шли годы, а бабушка, казалось, не старилась. Также держала живность во главе с коровой-кормилицей, готовила на зиму дрова и сама косила надел. Насушивала сена целые сушила, а в зимний период шила «малахаи и стегала чуни» — была на фабрике надомницей. И лишь изредка позволяла себе отдых. В зимний вечер приходила Нина: «Не спишь, Лёксандра?» — спрашивала она. «Нет, Нинушка. Радио слушаю — Зыкина поет». Бабушка с подругой, не включая свет, садились к горячему боку подтопка и молча внимали про оренбургский пуховый платок. К концу песни от избытка чувств они обе хлюпали носами и вытирали слезы. Радио было единственным доступным развлечением. Когда появились телевизоры, вдовы не могли позволить себе подобной роскоши. Кино ходили смотреть к соседям, потом долго обсуждали увиденное.

Вишня — в память

Как-то раз, уже будучи взрослой, я занималась домашними делами, бабушка присматривала за правнуком, а из проигрывателя неслось Пугачевское: «Без меня тебе, любимый мой, земля мала, как остров. Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…» Она села на диван и замерла. А потом как-то сиротливо сказала: «Вот и я всю жизнь с одним крылом…»

Под окном на рябине продолжалось птичье застолье. Женщина, фигурой напоминавшая бабушку, скрылась за  поворотом. В комнате заплакал ребенок — правнук бабы Лёни.  Он ее уже никогда не увидит, но обязательно о ней узнает. Уже со своим сыном в деревне, в саду у дома, он посадит вишню и скажет: «Здесь жила твоя прапрабабка». И живой памятник Вдове будет цвести каждую весну, а осенью давать урожай.

Так хочется, чтоб наша родина покрылась вишневым цветом, а люди хоть иногда вспоминали о своих прабабках.

  Светлана ДАНИЛОВА

Фото из личного архива